Сопки вдалеке потные ладони автомат в руке слушать онлайн

А товарищей не звал, потому что не был уверен: а вдруг это след кого-то из своих? Засмеют потом…. Солдат сжимал в руках свою шапку. Черные волосы слиплись от пота. Рослый, подтянутый, до армии бабы, поди, табунами за ним бегали. Он сосредоточенно хмурился, смотрел по сторонам. Потом удосужился взглянуть под ноги. Бабаев подлетел, как на пружине, ударил китайца прикладом по голяшке.

Многое вложил он в этот удар, ватные штаны его не смягчили. Противник подавился криком, согнулся пополам. Михаил отбросил автомат, схватил его штанину, потащил на. Китаец сдавленно вякал, пытался сопротивляться.

Бабаев перевалил его через голову, швырнул за собой в яму. В следующее мгновение оседлал, стал хватать горстями снег, забивал ему в глотку.

Китаец давился, кашлял, глаза безумно метались. Михаил прижал ладонь к его лицу, вдавил в снег, помогая себе другой рукой. Голова китайца утонула в растительном месиве. Он дрыгался, подпрыгивал, но там, где лежала голова, дышать было нечем, и движения противника ослабли. Михаил держал его под снегом не меньше минуты. Потом облегченно выдохнул, схватил китайца за ворот телогрейки, поволок на.

Результат был налицо — еще одним врагом стало меньше, на него смотрели тусклые бусинки глаз, распахнутый рот был забит листвой и грязью. Михаил отполз подальше от убитого, сел на Онлайн игры казино для андроид. Голова плыла, от холода ломило кости. Согреться было невозможно, упражнения не помогали. Он брел вдоль склона, иногда различал вдали крики, иногда закладывало уши.

Он вышел на растоптанную тропу, но быстро с нее свернул — встреча с противником в планы не входила. Он обнимал стволы деревьев, сползал на землю, но потом находил-таки силы подняться, брел. Сделал остановку под корявой осиной, заставил себя подумать. Он давно удалился от места, где уложил пятерых, здесь его могут уже и не искать. Надо спускаться к реке — она внизу, никаких сомнений….

Ноги подгибались, приходилось хвататься за все подряд. Но Бабаев не потерял ни шапку, ни оружие. Затвор был передернут, в автомате — полный магазин.

Он поправил бушлат, подтянул ремень. Трудно выдавать себя за китайского солдата…. Михаил двигался вниз по прореженному осиннику, замирал — казалось, ветер снова приносит эти проклятые голоса. Осторожно продолжал спуск, огибал скопления веток и бурелома.

В какой-то момент вдруг обнаружил, что левее проходит просека. Он опустился на корточки, пролез через кустарник. Просека была сравнительно неширокой — метра два с половиной. Здесь вырубали кусты и молодые деревья, а потом тащили вниз что-то тяжелое. Земля была продавлена и изрыта.

Песни о советской жизни

Он, кажется, догадывался, что это может быть…. Милое моё голубое небо, Земля под ногами - полёту конец. Но верю я, будет снова встреча С тобою, родная моя синева! Лишь только вчера С ней под ручку ходил. Её обнимал и её целовал. А ночью тревога Самолёты на взлёт. Там, где трудно, Десант всё возьмёт. Припев: Ты же выжил, десантник, И Анализ онлайн казино вышел. А кто-то другой не выжил.

А кто-то другой остался убитым Лежать на земле сырой. Будут письма писать, По нему тосковать, И горем убитый отец поседеет. А девушка та его позабудет И счастье найдёт На дороге. Так из нового боя Победив, выходи!

Благодарю автора Алексея Суетинова, за участие в нашем проекте. Я был мальчишка тихий в свои семнадцать лет, Читали мы Шекспира и кушали омлет, Но вот однажды ночью пришла ко мне тоска, И я решил податься в десантные войска. Меня учили драться и быстро убивать, Ни черта не бояться и чаще рисковать. И вот, собрав все книжки в РД или парплет, Я выпускаю кишки и кушаю омлет.

Припев: Рассветы и закаты над Окою Стрельба, ученья, карате, прыжки. Кровавые мозоли и пот рекою, И по тревоге марши и броски. У нас не уважают любовь и красоту. Мы, зубы сжав, штурмуем любую высоту. Для девушек мы боги, у нас кумиров.

Мы только уважаем штык-нож и свой берет С врагом у нас короткий десантный разговор, Заводим у машины мы дизельный мотор, Мозолистую руку кладем на патронташ И, разорвав тельняшку, идем на абордаж. Но вот уж длинный поезд везет меня домой, Я в летний зимний отпуск еду в любимый край родной Опять мальчишка тихий, хотя уж 20,30,40 лет, Читаю вновь Шекспира и кушаю омлет.

Благодарю Олега Сухарева, приславшего текст этой песни. На этой земле все надежды и встречи Нас ждут где-то там, впереди.

А сзади нас пепел, и кровь мерно хлещет Из чьей-то пробитой груди. Со мной и с тобою лежал он в окопах. Как мы, не хотел умирать. И вот, в парашютных запутавшись стропах, Не хочет глаза открывать.

Они были молоды, злы и толковы, И кровь закипала в сердцах. Сгорают в броне они снова и снова Теперь в чьих-то муторных снах. И жмут сапоги, и песком скрипит каша, И грязная в фляге вода. Но это пустяк, ведь война эта - наша, Хоть думаем так не. В руины кишлак, из окопов в окопы.

Вернёмся, и снова. Ты хочешь жить долго и двигаешь стопы Туда, где дымится вода. Вы врете, живые мы, это мы вспомним. Кровь, пот, смерть, но слёз вы от нас не дождётесь. Мы здесь! Вот же! Вот же мы, здесь Покрепче слезами своими умойтесь, Собьём с вас восточную спесь.

И снова тихонько мы в темень уходим, А завтра, как солнце взойдёт, Мы вновь одного никогда не догоним, И он никогда не придёт. А после всей грязи домой мы вернёмся, Рискнем снова жить и любить. Боль, зло и кошмары - со всем разберёмся. Вот только войну не забыть Благодарю Николая Воротынцева, приславшего текст этой песни.

уВПТОЙЛ БЖЗБОУЛЙИ РЕУЕО

Не забудет Россия безусые лица Защищавших восход васильковой весны. Нам уже никогда ничего не приснится, Так смотрите за нас наши юные сны. Мы ни разу свои ордена не наденем И в парадном строю вдоль трибун не пройдём. Мы погибли, но мы и погибшие верим: Не забудет история наших имён. Мы вернемся домой, чтоб навек там остаться, Нам последнюю песню в церквях пропоют.

Ведь российский солдат не умеет сдаваться, Если он защищает Отчизну. Благодарю автора, Степана Кадашникова, за участие в нашем проекте. Гарью пропитанный, солнцем изжаренный. Тысяча верст от родимой тропы. Только держись, друг! Знаешь - не может Итог вот такой быть у нашей судьбы. Ствол продолжением правой конечности Мир проверяет на свой и чужой, Трое лежат в абсолютной беспечности, Жалко ребят Боже, их упокой.

Слева - проклятые серые скалы, Сверху - ворон обнаглевших эскорт Сквозь тучи пробиваемся И точно приземляемся, Нам не помеха озеро И не преграда лес. С орлиного полета, Прыжком из самолета Крылатая пехота - В бою из-под небес. Мы спаяны в одну семью армейскую. Крепка закалка дружбы боевой. Мы свято чтим традиции гвардейские Во славу Белоруссии родной.

Усы молодцеватые, Тельняшки полосатые. За внешнею суровостью - Ранимые сердца. Сплоченным братством воинов Мы по призыву Родины По долгу и по совести Вершим свой ратный труд. Разлукою проверены, Мы знаем, мы уверены: В родном краю любимые И помнят нас, и ждут. В бою — счет на мгновения. На грани напряжения Сноровку и умение Упорно мы крепим. Любой приказ мы выполним, В любом бою мы выстоим И Беларусь от недругов Надежно защитим.

Катасанг, Шёл жаркий бой в районе западней Кабула За высоту на склонах Катасанг, Не замолкали злые звуки буров, Держался до последнего десант. Пять сорок первый вызван был недаром - Собою разведгруппы прикрывать.

В зелёной зоне действуют афганцы, Твоя же цель четыреста левей". Меняем круг. Отходим быстро. Пять сорок восемь, засеки врага.

И тут же до команды командира Десант на помощь другу двинул взвод. Но для десанта просьб таких не надо, Они ведь жизнь свою не пощадят, Когда в беде крылатые ребята, Которые спасали их отряд. И под огнём свинца всё тех же буров, Нашли они горящий вертолёт И рядом с ним нашли пилотов трупы, Свой героически закончивших полёт. Склоняя головы над славными орлами, "Спасибо вам! Мы воевать в два раза лучше станем, И отомстим за вас, полтинника десант.

Пусть вам, как вечный памятник, сияет И высота, и склоны Катасанг. Выполнить нужно нам четкий приказ, Выполнив, выстоять в пекле! И на земле люди скажут про нас: "Ангелы, боги, черти! Припев: "В небо, десант! Смело туда, там где огненный бой, Солдаты неба молнией летят! Верьте, с бедой мы встречались не раз, Если кому-то туго, Знают ребята, что каждый из нас Жизнью рискнет за друга! Дружбы такой, как в десантной семье, Как говорится, - всем бы!

Дружбой своей мы сильны на земле, Трижды сильны мы в небе! Благодарю Александра Марецкого, приславшего эти тексты. Сергей Горбачев.

На мелодию В. Высоцкого "Здесь вам не равнина" Мы снова садимся в самолёт, И снова нас ждёт привычный полёт, И снова нам прыгать на сопки, на воду, на лес.

В десанте служба нелегка, И кто отслужил, тот наверняка Запомнит службу в воздушно-десантных войсках. Взлетели, волнуются все, как один, Но всё же волнение мы победим, Здесь трусам не место, мы их оставляем внизу. Надеемся мы на свой парашют, На то, что дома нас очень ждут, И верим, что парашюты не подведут. Сирена взревела, и мы на ногах И снова мы будем парить в небесах, И Крупнейшее казино онлайн упругий ветер ударит нам в грудь.

Покинули все, как один, самолёт, И снова рукою нам машет пилот, И снова земля всех нас с победою ждёт. И снова взлетает ввысь самолёт, И снова он роту десанта несёт, И снова им прыгать, на сопки, на воду, на лес, Но нам в самолётах уже не летать, Свободных падений не ощущать, И будем свои дни рожденья мы дома справлять Благодарю автора, Сергея Горбачева, за участие в нашем проекте. Автор музыки - гвардейская 8-я рота ОПДП. Солнце жжёт, пылает всё вокруг, И к броне едва ли прикоснёшься Далеко нас где-то очень ждут, Ждут и верят, что живым домой вернешься.

Ну а в Автоматы онлайн по большой ставке опять закат, В колонне бешеные гонки. Девушка положила руки на стол и опустила на них голову. Ей хотелось еще и еще расспрашивать Сабурова о матери, но что еще мог добавить он, видевший мать каких-нибудь две минуты. Я сейчас ухожу и до вечера не.

Я вас разбужу, когда вам надо будет идти. Разрешите идти в первую роту? Вы уже, наверное, много пережили в жизни, ведь верно? Мне даже и вспомнить почти нечего. Только иногда Сталинград вспоминаю, какой он. Вы никогда раньше не бывали в нем? Я знаю — наверное, Москва красивее, но мне почему-то всегда казалось, что он самый красивый.

Может, оттого, что я тут родилась. Мама не плакала, когда с вами говорила? Он на ту сторону не ушел. Он и не ушел, я знаю. Они у меня оба хорошие. Мы тогда с вами ехали на пароходе, я вам разные вещи говорила, у меня тогда такое настроение было все рассказать, и мне потом казалось, что, если я вас вдруг еще увижу, мне опять захочется вам рассказать. Сабуров с минуту постоял, глядя на нее, потом подсел к столу, пошарил по карманам — кисет с табаком куда-то запропастился.

Он полез в полевую сумку. Там между карт и блокнотов, к его удивлению, оказалась смятая папиросная коробка — та самая, из которой он вынул три папиросы: себе, Гордиенко и покойному Парфенову, когда они собирались атаковать ночью дом. Он посмотрел на коробку и без колебаний, как будто сейчас случилось что-то особенное, ради чего надо было выкурить эту последнюю папиросу, взял ее и закурил. За окном светало. У него было неясное ощущение, что девушка эта неожиданно прочно связана со всеми его будущими мыслями и с тем, что кругом осада и смерть, и с тем, что он сидит в осаде именно в этих домах в Сталинграде, в том самом городе, в котором она родилась и выросла.

Он посмотрел на девушку, и ему показалось, что когда придет вечер и ей нужно будет переправляться на тот берег и уходить отсюда, то ее отсутствие будет до странности трудно себе представить. День выпал тяжелый, все время пришлось торчать во второй роте на левом фланге, где мимо дома на площадь выходила широкая улица. С утра, как обычно, точно по расписанию, началась бомбежка, на этот раз более свирепая, чем всегда, и это навело Сабурова на мысль, что сегодня не обойдется без какой-нибудь особенно сильной атаки.

К полудню выяснилось, что он был прав. Три раза отбомбив дома, немцы начали сильный минометный обстрел и под прикрытием его пустили вдоль улицы танки. Одну атаку отбили, но через два часа началась вторая. На этот раз два танка прорвались и заскочили во двор дома.

Прежде чем их сожгли, они раздавили противотанковую пушку со всем расчетом. Первый танк зажгли сразу, из него никто не выскочил, второй сначала подбили и только потом уже, когда он остановился, зажгли бутылками. Из него выскочили двое немцев, их тут же убили, хотя можно было взять их в плен.

Сабуров на этот раз не удерживал своих людей: перед глазами было только что разбитое орудие и раздавленные в лепешку тела артиллеристов. В четыре часа опять началась бомбежка; она продолжалась до пяти, а в шесть, после долгого минометного обстрела, немцы снова пошли в атаку, на этот раз уже без танков. Им удалось захватить трансформаторную будку и развалины стены. Уже перед самой темнотой, в полумгле, Сабуров, собрав полтора десятка автоматчиков, решив, что так нельзя оставлять до утра, подполз к будке и после долгой возни и перестрелки снова занял.

При этом было убито и ранено несколько человек; что до него, то он от усталости и грохота не заметил сначала, что ему у плеча прорвало рукав и обожгло руку пулей. Еще в середине дня его ударило о стену взрывной волной от близко разорвавшейся бомбы, и он наполовину оглох. Поэтому весь остальной день, злой и оглохший и страшно усталый, он делал все, что надо, почти автоматически.

Когда будка наконец была занята, он, измученный, сел на землю, прислонился к обломку стены и, отвинтив крышку у фляги, сделал несколько глотков. Ему было холодно, и он впервые за день вспомнил, что вот уже вечер, а он без шинели. Словно угадав его мысли, Петя подал ему чужую шинель, наверное, снятую с убитого.

Она оказалась мала. Сабуров сначала накинул ее на плечи, но Петя заставил надеть шинель в рукава. В штаб Сабуров и Масленников вернулись совсем поздно, когда стемнело. На столе горела лампа. Сабуров мельком кинул взгляд на диван — девушка все еще спала.

Они с Масленниковым сели за стол, и Сабуров налил в самодельные стопки водки. Выпили и Почему не закрыли казино тогда хватились, что нечем закусить… Пошарив по столу, Сабуров дотянулся до красивой четырехугольной банки с американскими консервами: на всех четырех сторонах ее были изображены разноцветные блюда, которые можно приготовить из этих консервов.

Сбоку была припаяна аккуратная открывалка. Отломив ее и продев ушко в специальный шпенек на банке, Сабуров начал открывать крышку. В комнату вошел человек невысокого роста, с одной шпалой в петлицах. Он подошел к столу, прихрамывая и слегка опираясь на самодельную палочку. Ванин поздоровался с Масленниковым и сел на скрипнувшую табуретку. Обнаружив привычки штатского человека, он сразу снял и положил на стол фуражку и отпустил на одну дырочку ремень; только после этого так, словно обмундирование и портупея причиняли ему неудобство, он уселся поудобнее.

Сабуров внимательно посмотрел на человека, которому теперь предстояло быть главным помощником во всех делах, и, подвинув к себе лампу, прочел сопроводительный документ. Это была напечатанная на тоненькой бумажке выписка из приказа по дивизии, согласно которому Ванин назначался комиссаром во второй батальон го стрелкового полка. На официальное ознакомление Ванина с положением дел в батальоне ушло вряд ли больше десяти минут.

Сабуров, по своей привычке, откинулся на табуретке к стене и стал свертывать цигарку, давая этим понять, что официальная часть разговора окончена. Я ведь прямо из госпиталя. Я до войны здесь секретарем горкома комсомола. Тут ведь перед домом был парк, теперь, наверное, мало что от него осталось….

Как раз перед войной я собирал молодежь на воскресники, ровняли землю, катками катали, а теперь, наверное, изрыто все…. Да, не думали мы тогда, что эти трехлетние липки через десять лет поломает война и что тогдашние пятнадцатилетние пареньки будут, не дожив до тридцати, помирать на этих улицах.

И вообще о многом мы тогда не думали, так же, как, наверное, и. Наверное, ваш командир дивизии принял меня за сумасшедшего, я на все его вопросы отвечал как автомат: да, нет, да, нет, да, нет… Вы все-таки, наверное, не можете до конца меня понять. Всю мою грусть. Черт его знает. Может, поменьше нужно было внимания к вашим зеленым насаждениям и Играть в казино онлайн без регистрации внимания ко многому другому.

Вот я — я прослужил два года в армии. Признаюсь, у меня действительно бывают настроения — то одно настроение, то другое настроение, и вообще, мне кажется, человек без настроений не может.

А как по-вашему? Пять-шесть воронок, но это ведь только подсыпать земли и два-три раза пройтись катком. А столбы стоят, и на одном даже обрывок сетки. Вы меня сегодня надоумили насчет него — я все замечаю: просится во вторую роту — любимая его рота. Двадцать лет — хорошая вещь. Пороховой погреб, фитиль в руках — желательно что-нибудь в этом роде.

Шучу, шучу, Миша, не сердись. Лучше встань, заведи нам 11slot78 казино онлайн зеркало пластинку.

Сегодня весь день кладут вокруг да около. Ванин вместе с Масленниковым подошли к батарее отопления, где стоял патефон. Перебирая пластинки, он остановился на одной из них и попросил:. Ванин отодвинулся от стола в тень и слушал молча, подперев голову руками. Когда пластинка кончилась, Ванин, не стыдясь, вытер. Он пересек комнату и подошел к дивану. Когда он пришел, ему в полутьме показалось, что там лежит Аня, но это была всего-навсего его собственная брошенная на диван шинель.

И Петя, который вернулся сюда вместе с Сабуровым, но, как водится у ординарцев, безусловно, уже все знал, сказал, что девушка давно ушла. Впереди, где садик, на ничьей земле стоны слыхать было — вроде на помощь звали.

Пришли сказать дежурному, а она как раз в это время поднялась. Ну они и пошли туда, то есть поползли. Хоть бы рассказывать постыдился. Батальон солдат, а стоны послышались, так медсестра туда поползла… Да еще чужая… Что это за гастроли?

Он тут дежурил и тоже вызвался. Ночь была холодная, полнеба закрывали тучи, но луна стояла как раз на ясной половине, и было светло. Минут тридцать как по этому месту мины пустили, а так ничего….

Сабурову захотелось самому поползти вперед и узнать, что там происходит, но он превозмог. Это был Ограбление казино 2012 онлайн hd тот случай, когда он имел право рисковать жизнью. Но ждать не пришлось. Из темноты показались три фигуры. Двое поддерживали третьего. Сабуров пошел навстречу. Сделав несколько шагов, он столкнулся с ними лицом к лицу. Конюков и санитар тащили под руки Аню. В темноте Сабуров не мог разглядеть ее лица, но по тому, как она беспомощно повисла на руках у Конюкова и санитара, Сабуров понял, что с ней плохо.

Дежуркой все называли маленький закуток, образованный с трех сторон лестницей и стеной, с четвертой дежурка была завешена плащ-палаткой. В этом углублении стояли стол, табуретка для телефониста и мягкое кресло, вытащенное из чьей-то квартиры для дежурного. В углу, прямо на земле, лежал тюфяк.

На него санитар и Конюков опустили Аню. Конюков быстро скатал лежавшую рядом шинель и положил ей под голову. И своих санитаров вызывают. Ну, один санитар у них маленько дохлый, молодой. Пошли, все ползком, тихо. Проползли так аккуратно метров полтораста, за развалинами там нашли. Конюков полез в карман гимнастерки и вытащил оттуда Онлайн звук автомата документов.

Сабуров на секунду зажег фонарик. Это были документы сержанта Панасюка, не вернувшегося из разведки еще прошлой ночью. В батальоне его уже считали убитым. Очевидно, раненный прошлой ночью, он день перележал где-то между развалинами и в темноте пытался добраться к. Аккурат посередине. Он, видно, полз, бедный, а не сдержался, стал голос подавать. Когда подползли, он еще живой был, раненый, стонал во весь голос.

Потащили его, а тут немец и правда, видать, между камней нас пулей настичь не гадал, так стал мины бросать. Его там, значит, совсем, а ее в ногу задело и об камни ударило. Сначала она в горячке даже его тащить хотела, хоть он и мертвый, но потом сознание утеряла. Мы документы взяли, его оставили, а ее подхватили, вот и представили. Разрешите доложить, товарищ капитан? Что ж, ей-богу, неужто мужиков на это дело нет? Ну, пущай там в тылу в госпитале за ранеными ходит, а для чего ж сюда?

Я ж как ее потащил — легонькая совсем, и мне тут стала такая мысль: зачем легонькую, такую молодую девчонку под пули пускают? Ему хотелось упрекнуть ее за то, что она пошла так безрассудно, никого не спросив, но он понимал, что упрекать ее за это. Сабуров колебался: с одной стороны, может, лучше не трогать ее и оставить здесь на два-три дня, пока ей не станет легче; с другой стороны, по дивизии уже несколько дней как было приказано раненых не оставлять до утра в этом месиве, где легкораненые к вечеру могли превратиться в тяжелораненых, а тяжелораненые — в убитых.

Нет, с девушкой надо было сделать так же, как со всеми остальными: отправить ее сегодня же ночью на ту сторону. Он ждал, что она скажет, что она не самая тяжело раненная и ее можно перенести в самую последнюю очередь. Но она по лицу Сабурова поняла, что он все равно отправит ее в первую очередь, и промолчала. Сабуров посмотрел на нее и понял, что все это она говорит, только чтобы превозмочь себя, а на самом деле ей просто-напросто очень больно и очень обидно оттого, что она вот так ненужно и глупо ранена.

И Сабурову показалось, что ей грустно еще и оттого, что он так сурово разговаривает с. Ей больно и жалко себя, а он этого не понимает. Мы, здоровые, можем двигаться, все делать, а они лежат и просто ждут.

Вот сейчас со мной тоже так, и я подумала, как им, наверное, страшно…. Он лизнул бумагу и заклеил самокрутку. Аня неумело стиснула ее зубами.

Когда он чиркнул спичку, лицо девушки впервые показалось ему красивым. Дайте платок, я вытру. Сабуров достал из кармана платок и смущенно заметил, что он грязный и скомканный. Она вытерла лицо и Играть в онлайн казино на реальные деньги без депозита ему платок. Я не потому, что так все раненые говорят, а правда, скоро вылечусь, я чувствую… Вы вспоминайте. Когда через несколько минут санитары подошли, чтобы положить ее на носилки, она поднялась и села сама, но было видно, что ей это трудно.

Санитары приподняли носилки, и теперь на улице, в полутьме, Сабуров понял, что он не сказал еще ничего из того, что ему в эту минуту захотелось ей сказать… Санитары уже сделали первый шаг, и носилки заколыхались, а все еще не было ничего сказано, и, пожалуй, он ничего и не мог сказать — не умел и не смел. Острая, безрассудная жалость к ней, столько носившей и перевязывавшей раненых и вот сейчас беспомощно лежавшей на таких же носилках, переполняла его сердце.

Он неожиданно для себя наклонился над ней и, спрятав руки за спиной, чтобы каким-нибудь неосторожным движением не сделать ей больно, сначала крепко щекой прижался к ее лицу, а потом, сам не понимая, что делает, поцеловал ее несколько раз в глаза и в губы. Когда он поднял лицо, то увидел, что она смотрит на него, и ему показалось, что он не просто поцеловал ее, беспомощную и неспособную пошевелиться или возразить, а что он сделал это с ее разрешения, что она так и хотела….

Он подумал об этом и об огромности фронта, где его батальон и эти три дома были лишь одной из бесчисленного множества точек. И ему показалось — вся Россия, которой нет ни конца ни края, стоит бесконечно влево и бесконечно вправо, рядом с этими тремя домами, где держится он, капитан Сабуров, со своим поредевшим батальоном.

На участке, который занимала дивизия Проценко, наступило относительное затишье. После всего, что было, это могло бы показаться законным отдыхом, если бы Сабуров не знал, что тишина объяснялась не тем, что немцы вообще устали и прекратили атаки, а единственно тем, что они сейчас стянули все свои силы южнее того участка, где стояла дивизия, и проламывали там себе проход к Волге, стараясь разрезать Сталинград пополам.

Днем и ночью слева, с юга, доносилась артиллерийская канонада, а здесь было тихо, то есть тихо в сталинградском понимании этого слова. От времени до времени немцы бомбили.

Пять или шесть раз в день они делали артиллерийские и минометные налеты на дома, занимаемые Сабуровым, то там, то здесь кучки автоматчиков пытались продвинуться вперед и занять часть развалин, но все это было скорее демонстрацией, чем боем. Немцы делали ровно столько, сколько нужно для того, чтобы нельзя было снять отсюда ни одного человека на помощь частям, оборонявшимся южнее. И порожденное бездействием тягостное чувство, пожалуй, говорило в Сабурове сильнее, чем простая человеческая радость по поводу того, что он жив и что у него сейчас относительно меньше шансов умереть, чем раньше.

За эти дни в батальоне установился тот особый осадный быт, который поражал попадавших в Сталинград людей своими устойчивыми традициями, своим спокойствием, а иногда и юмором.

Сабуров, у которого в конце концов после трехдневного обстрела разбили прежнее помещение штаба, к счастью, только легко ранив при этом одного телефониста, теперь помещался в подвале в бывшей Статьи об онлайн автоматах. Таким образом, теперь в батальоне все без исключения вели подземную и от этого более прочную и упорядоченную жизнь.

У землянки, где помещались связные, один из которых заведовал почтой, на столбе повесили самый настоящий почтовый ящик. Один из бойцов комендантского взвода, в прошлом часовщик, в своей землянке, за врытым вместо окна прямо в землю куском зеркальной витрины, устроил подобие часовой мастерской. Петя два дня был озабочен устройством хоть какой-нибудь бани. С помощью саперов он вырыл землянку. Даже Бабченко, у которого не было своей бани, пришел помыться и, уходя, сказал, что еще притащит сюда командира дивизии, не преминув добавить, чтобы к приходу начальства все было в порядке.

Она свыклась с мыслью, что батальон всегда будет здесь и уже никто ее отсюда не выгонит. Теперь главные боевые действия происходили ночью. Две ночи подряд в этих экспедициях участвовал Масленников.

Ему не терпелось отличиться, и он доказывал, что просто обязан заниматься этими вылазками лично сам — ведь надо же что-то делать, когда в трех километрах южнее сейчас умирают товарищи. Сабуров знал это не хуже его, но предвидел, что скоро то же самое достанется и на их долю, и удерживал Масленникова.

Когда Масленников пошел в ночной поиск во второй раз, Сабуров, не считая себя вправе отказать ему, потихоньку вызвал к себе Конюкова и поручил ему не отходить ни на шаг от Масленникова и по возможности беречь.

Конюков охотно вызвался идти, а относительно Масленникова сказал только:. Ему нравилась ночная работа, и он, разговаривая с товарищами, с некоторым даже сожалением отзывался о том, что немцы почти не ставят теперь колючей проволоки.

Он, по его словам, был специалистом резать ее ножницами, и невозможность показать себя с этой стороны огорчала. Днем, после того как Масленников, вернувшись из второй вылазки, спал, Сабуров приподнял с него шинель и заметил, что она в нескольких местах посечена мелкими осколками.

В эту ночь граната разорвалась рядом с Масленниковым, и он только чудом спасся. Когда Масленников вечером собрался проситься в очередную вылазку, Сабуров, угадав по выражению его лица, о чем он будет просить, сказал:. Масленников, который обычно понимал юмор, сразу лишался этого чувства, как только ему начинало казаться, что его попрекают молодостью.

Может быть, он относился бы к этому спокойнее, если бы не его старший брат, летчик, носивший другую фамилию, чем Масленников, и настолько знаменитую, что Масленников не любил говорить, что у него есть брат. Во всем батальоне он сказал об этом лишь Сабурову. Масленников вырос в семье, преклонявшейся перед братом, и тоже любил его, но вместе с тем ревновал и завидовал.

Подчас ему казалось, что все несчастье его заключается лишь в том, что он на восемь лет моложе брата. Когда началась испанская война и брат уехал туда, Масленникову было пятнадцать.

Он тоже отдал бы все на свете, чтобы попасть в Испанию. Потом, когда брат был в Монголии, а Масленникову пришло время определить свою жизненную дорогу, мать, гордившаяся старшим сыном, но трепетавшая за него, умолила младшего вместо летной школы пойти в авиационный институт.

И лишь в начале войны, когда уже ничто не могло удержать его, Масленников бросил институт и пошел в первое попавшееся пехотное училище. Он был честолюбив и тщеславен тем тщеславием, за которое трудно осуждать людей на войне. Он непременно хотел стать героем и для этого был готов сделать любое, самое страшное, что бы ему ни предложили.

Сабурову тоже не были чужды в жизни честолюбивые и даже тщеславные мысли, но сейчас, на этой войне, которую он ощущал как всеобщую кровавую страду, эти мысли у него почти исчезли. Впрочем, при всем этом он понимал и не осуждал Масленникова и только старался по мере возможности охлаждать его пыл. Минутами Масленников казался ему почти сыном, который был моложе его на девять лет и на год войны — значит, еще на десять.

Она ведь будет еще очень длинная, и чем дальше она будет тянуться, тем больше будут цениться люди, которые ее начали с начала и дожили до конца: ведь если Сабуров когда-нибудь, будет командовать полком, то ты будешь командовать батальоном, и очень важно, чтобы ты дожил до этого времени.

Как, согласен или нет? В конце концов, неважно — согласен ты или нет, все равно будет по-моему, штопай…. Этот разговор происходил на восьмой день затишья. Весь день и весь вечер была слышна особенно сильная канонада с Онлайн казино вулкан мега, и Сабуров, не потерявший из-за временного благополучия своего батальона чувства общей надвигающейся беды, был весь вечер в дурном настроении.

Проценко быстрыми шагами ходил по своему выкопанному рядом с развалинами дома блиндажу. Блиндаж, как всегда, когда у полковника находилось хоть немного времени, был сделан прочно и аккуратно. Не боясь рисковать жизнью, когда это было необходимо, Проценко в то же время любил, чтобы штабные блиндажи были надежными, накатов в пять-шесть, и вгонял в пот саперов, как только обосновывался на новом месте.

Это была привычка обстоятельного человека, который воюет уже не первый год и для которого блиндаж давно превратился в постоянное местожительство. Он терпеть не мог, когда его командиры без необходимости торчали на тычке, под огнем, не имея возможности разложить карту, словом, когда они создавали себе лишние неудобства, кроме тех, которые и так на каждом шагу создавала для них сама война.

Весь день сегодня за левым флангом дивизии шел жестокий бой, и Проценко становилось все яснее, что недалек час, когда немцы все-таки прорвутся левее его к Волге и он со своей дивизией окажется оторванным от всего, что южнее, и прежде всего от штаба армии. Полчаса назад его опасения оправдались — связь с армией была прервана. По странной случайности судьбы последнее, что он услышал, был глуховатый басок члена Военного совета Матвеева, который, позвав его к телефону и спросив сначала, все ли у него в порядке, сказал:.

Матвеев говорил усталым, медленным голосом; наверное, там, южнее, у них сейчас было очень тяжко, и только обычным вниманием Матвеева к людям Проценко мог объяснить то, что он вспомнил сейчас об Указе и позвонил. Думая, что это обрыв линии где-нибудь на его участке, Проценко вызвал промежуточного телефониста, сидевшего на стыке с соседней дивизией.

Телефонист ответил… и лучше бы не отвечал. Провод оборвался надолго. Левее дивизии Проценко немцы вышли на берег Волги, перерезав все линии связи. Соседи не подавали никаких признаков жизни. Штаб армии безмолвствовал. Между тем, как всегда, необходимо было отправить в армию дневную сводку. Теперь оставался только один путь связи — через Волгу на тот берег и потом с того берега южной переправой в штаб армии.

Приходилось посылать человека. Сначала Проценко подумал о своем адъютанте, но тот, свалившись с ног за день беготни, спал на полу, положив под голову шинель. Да и, кроме того, его адъютант был не тем человеком, которого следовало сейчас посылать в штаб армии.

Избранные тексты песен

Туда надо было послать кого-нибудь, кто сумел бы не только доставить донесение, но и узнать точно и определенно, что требуется сейчас от него, от Проценко. Он поднял трубку и позвонил Бабченко. Ожидая прибытия Сабурова, Проценко придвинул к себе сводки из полков, против обыкновения собственноручно составил донесение и приказал отпечатать его на машинке. Донесение еще печаталось, когда Сабуров вошел к Проценко. В генералы меня сегодня произвели. Значит, так, Алексей Иванович, сначала на тот берег, узнаешь, на прежнем ли месте штаб армии, и опять переберешься на этот, туда, где теперь стоят.

Ну, как, донесение готово? Конечно, связь не так, так эдак восстановится, но, по совести говоря, ждать терпения. Честное слово, больше люблю, когда на меня жмут. Тут уж знаешь, что у тебя есть, чего нет, а когда у Онлайн казино для зала тихо, а соседей давят — хуже всего, душа не на месте. Так что — постарайся добраться! Только ответственность большая. Звание ввели, а слово это не всегда еще у нас понимают, как и многие другие слова.

Проценко задумался, закурил и внимательно посмотрел на Сабурова. Он был взволнован, и ему хотелось высказаться. А знаешь, Сабуров, почему трудное? Потому что недурно или даже хорошо воевать — сейчас мало, сейчас надо так воевать, чтобы потом как можно дольше воевать не пришлось. Я ведь, Сабуров, не верю в разговоры, что это последняя война на свете.

Это и в прошлую войну говорили, и до этого много раз говорили, стоит историю почитать.

После этой войны будет еще война, через тридцать или через пятьдесят лет… Но в наших руках, чтобы она была не скоро, а коли все-таки будет, была бы победной, для того и армия. Конечно, сейчас многие найдутся, кто захочет мне возразить. Ты, например, а? Штабной командир принес донесение.

Проценко полез в карман, достал очечник, вынул круглые в роговой оправе очки, которые он надевал только тогда, когда приходилось читать какой-нибудь документ, внимательно прочел от слова до слова и подписал. Будешь плыть по Волге, если не заметят, красотой будешь наслаждаться… Внизу вода, вверху звезды. Просто даже завидно. Особенно если бы это не Волга была, а Висла или Одер….

Сабуров в темноте добрался до пристани. Моторки не было, ее сегодня утром разбило миной. У пристани тихо шлепала двухпарная весельная шлюпка. Влезая в нее, Сабуров на секунду посветил фонарем: она была белая, с синей каймой и с номером — одна из шлюпок прогулочной станции.

Еще недавно ее давали напрокат за рубль или полтора в час…. Двое красноармейцев сели на весла, Сабуров устроился на руле, и они тихо отчалили. Немцы не стреляли. Было все, как предсказал Проценко: звезды наверху и вода внизу, и тихая ночь, орудийный гул перекатывался вдали, в трех-четырех километрах отсюда, и привычное ухо его не замечало… Действительно, можно было сидеть на корме и думать все эти двадцать или тридцать минут, которые отделяли его от того берега, где теперь днем, а иногда и ночью рвались перелетавшие через реку немецкие снаряды и тяжелые мины, где работали с заката до рассвета десятки пристаней, куда уплывали из батальона раненые и откуда ежедневно привозили в батальоны боеприпасы, хлеб и водку.

На том берегу было все, в том числе и Аня, о которой он сейчас вспомнил. И если у нее легкая рана, то она даже совсем близко отсюда, у себя в медсанбате. Он за последние несколько дней два или три раза ловил себя на том, что, возвратясь в штаб батальона, невольно оглядывал блиндаж. Лодка уткнулась в песок, и Сабуров, выскочив на берег, пошел узнавать, где теперь та переправа, которая раньше была ближе других к штабу армии. Как оказалось, переправу перенесли километра на полтора ниже по течению.

Он снова сел в лодку, и они поплыли вдоль берега. Лодка причалила к временным деревянным мосткам, красноармейцы остались, а Сабуров пересел на баржу, которая должна была отчаливать обратно на правый берег. Баржа была загромождена ящиками с продовольствием, коровьими и бараньими тушами, сваленными прямо на деревянный настил.

Онлайн автоматы большими ставками бесплатно провианта говорило о том, как много людей по-прежнему находится там, на том берегу, в развалинах Сталинграда. Через полчаса баржа медленно причалила к одной из сталинградских пристаней. Переправа была перенесена, но, против ожидания, Сабурову сказали, что штаб армии на прежнем месте. Сабуров знал от Проценко, который два или три раза был в штабе, что он помещается в специально вырытых штольнях, напротив сгоревшего элеватора.

Туда пришлось идти от переправы полтора с лишним километра вдоль берега. Немцы вслепую обстреливали берег из минометов, и мины время от времени рвались то спереди, то сзади. Сабуров все шел по берегу, а элеватора, который должен был служить ориентиром, все еще не было. Между тем теперь автоматная стрельба слышалась так близко, что не было никакого сомнения: до передовой осталось меньше километра.

Он уже начал думать, не наврали ли ему, как это бывает, и не переехал ли штаб в другое место. Но когда он подошел совсем близко к тому, что, по его расчетам, было передовой, он увидел прямо перед собой на обрывистом берегу Волги контуры элеватора и наткнулся на часового, стоявшего у входа в подземелье.

Когда они вошли в обшитую досками штольню, Сабуров оглянулся и увидел, что сзади него идет тот самый генерал, которого он видел в первую ночь у Проценко. Сабуров доложил по всей форме и протянул генералу донесение Проценко. Генерал медленно прочитал его, потом вопросительно посмотрел на Сабурова:.

Стало быть, у них уже нет сил одновременно атаковать на всех участках, даже в удачные для них дни. Потерь мало последнее время? Самое главное и самое благоразумное в такую минуту, чтобы войска чувствовали твердость, понимаете? А твердость у людей рождается от чувства неизменности, в частности, от чувства неизменности места.

И до тех пор, пока я смогу управлять отсюда, не меняя места, я буду управлять отсюда. Говорю для того, чтобы вы применили это к себе в своем батальоне. Надеюсь, не думаете, что затишье у вас будет долго продолжаться? Генерал быстро при Сабурове продиктовал несколько строк короткого приказания, сущность которого сводилась к тому, чтобы Проценко не дал немцам оттянуть людей с его участка и провел для этого несколько частных атак на своем южном фланге, там, где немцы прорвались к Волге.

Дайте подписать. Он на самом деле не так прост, как кажется с первого взгляда: хитер, умен и упрям. Словом, хохол. У нас многие только делают вид, что они спокойные люди, а он из тех, кто в самом деле спокоен, вот этому у него и учитесь. Он мне о вас доносил, что вы хорошо действовали в первые дни, когда попали в окружение. Теперь вы всей дивизией можете считать себя в окружении. А в этих обстоятельствах главное — спокойствие. Мы с вами восстановим связь, но вода — все-таки вода, так что помните.

Примеры тому — Одесса, Севастополь… Надеюсь, и Сталинград, с той разницей, что его мы не сдадим ни при каких обстоятельствах. Можете идти. Когда Сабуров, выйдя из штаба, пошел обратно к пристани вдоль берега, он подумал, что, как это ни странно, у командующего было хорошее настроение. И сейчас же отбросил эту мысль… Нет, не в этом. И не поэтому ли он, человек, известный в армии своей молчаливостью, сейчас целых десять минут проговорил с простым офицером связи и сказал даже несколько фраз, не имеющих, казалось бы, прямого отношении к делу.

Когда Сабуров рассказал ему, что командный пункт армии находится на старом месте, на лице Проценко мелькнула одобрительная улыбка: видимо, он разделял чувства командующего. Внешнее неблагоразумие такого шага было на самом деле тем высоким благоразумием, которое на войне так часто не совпадает с, казалось бы, ясными на первый взгляд требованиями здравого смысла.

По дороге от Проценко к себе Сабуров зашел в блиндаж к Бабченко. Как передали ему в штабе дивизии, Бабченко звонил и велел ему зайти. Это было его привычкой — он никогда не прерывал начатой работы, если приходили вызванные им подчиненные. Он считал это несовместимым со своим авторитетом.

Сабуров, успевший уже привыкнуть к этому, равнодушно спросил у Бабченко разрешения выйти покурить. Едва он вышел, как ему навстречу попался воевавший в дивизии с начала войны командир роты связи старший лейтенант Еремин.

Зашел проститься с подполковником. Подумав, что если не его появление, то хотя бы приход явившегося прощаться Еремина заставит командира полка оторваться Онлайн казино чаты писания Группировка казино, Сабуров вошел в блиндаж вслед за Ереминым.

Наступило молчание. Еремин, переминаясь с ноги Клуб казино онлайн ногу, несколько секунд постоял в нерешительности. Еремин пожал. Ему непременно хотелось сказать еще что-то, но Бабченко, пожав ему руку и больше уже не обращая на него внимания, опять уткнулся в свою бумагу. Взгляд у него был не то чтобы обиженный, но растерянный.

Он, собственно, не знал, как будет прощаться с Бабченко и в чем будет состоять это прощание, но, во всяком случае, не думал, что все произойдет таким образом. Бабченко не расслышал. Он прилаживал к сводке чертежик и аккуратно по линейке проводил на нем линию. Еремин потоптался еще несколько секунд, повернулся к Сабурову и, пожав ему руку, вышел. Сабуров проводил его за дверь и там, у выхода из блиндажа, крепко обнял и поцеловал. Затем он зашел обратно к Бабченко.

Тот все еще писал. Сабуров с раздражением посмотрел на его упрямо склоненное лицо с начинавшим лысеть лбом. Это было то бесчувствие к людям и к судьбе их, после того как они выбывали из части, которое Сабуров с удивлением иногда встречал в армии. Ему хотелось только одного: поскорее кончить разговор, чтобы Бабченко вновь уткнулся в свои бумаги и не смотрел больше на него, так же как он не посмотрел на уходившего Еремина.

Возвращаясь в батальон, Сабуров по дороге подумал: странная вещь — в том, что вдруг из Сталинграда в самые горячие дни человека брали учиться в Академию связи, несмотря на кажущуюся на первый взгляд нелепость этого, было в то же время ощущение общего громадного хода вещей, который ничем нельзя было остановить. Дома, в батальоне, Сабурова ждал гость.

За столом, против комиссара, сидел незнакомый худощавый немолодой командир, в очках, с двумя шпалами на петлицах. Когда Сабуров вошел, оба поднялись. А сейчас тихо. Лопатин снова улыбнулся. Это даже хорошо, что тихо, можно с людьми поговорить. Считают, что здесь ад, и все-таки подают рапорта, чтоб их послали. С Конюковым можно поговорить. Есть у нас такой старый солдат. По ротам можно сходить. Можно и со мной поговорить, только с батальоном познакомьтесь сначала.